Cтатья Роберта Харли The Role of Critical Listening in Evaluating Audio Equipment Quality («Роль критического прослушивания в оценке качества аудиоаппаратуры»).
Доклад AES Convention 91, 1991, paper №3176. (AES)
Robert Harley
Stereophile Magazine
Аннотация
Субъективное критическое прослушивание способно выявить такие аспекты качества аудиоаппаратуры, которые не обнаруживаются традиционными объективными методами. Однако субъективные впечатления от прослушивания нередко несправедливо отвергаются как мистицизм — даже тогда, когда их получают добросовестные специалисты с технической подготовкой.
В этой статье рассматриваются методы и лежащая в их основе философия профессионального критического прослушивания, исследуются причины, по которым субъективное прослушивание отвергается научным аудиосообществом, а также проводится различие между серьёзным прослушиванием и псевдонаучными утверждениями.
Введение
«Сомневаться во всём или верить во всё — два одинаково удобных решения; оба избавляют от необходимости размышлять» - Жюль Анри Пуанкаре, цитируемый Бертраном Расселом в предисловии к книге Science and Method.
Тема этой конференции Audio Engineering Society — «Audio Fact and Fantasy: Reckoning With the Realities» («Факты и фантазии в аудио: осмысление реальности») — отражает конфликт, которого не существует в других научных областях.
Речь идёт о фундаментальном различии между теми, кто считает, что измерениями можно количественно описать каждый аспект явления — в данном случае качество аудиокомпонента, — и теми, кто полагается на непосредственный опыт, доверяя слуху как более чувствительному и содержательному индикатору поведения аудиоаппаратуры. Такое противостояние уникально для аудиоинженерии.
Разделение на так называемых «объективистов» и «субъективистов», получившее название «Великий спор» (The Great Debate), особенно глубоко. Для объективистов люди, которые используют опыт прослушивания для оценки качества воспроизводимого звука, считаются «шарлатанами», верящими в «астрологию» и «думающими, что Земля плоская». Действительно, письмо председателя этой конференции с приглашением представить доклады называло наблюдения, полученные при субъективном прослушивании, «фантазией». Кроме того, предпринимались попытки дискредитировать любые формы критической оценки посредством прослушивания, искусственно связывая их с отрицанием физических законов и установленных научных фактов.
С точки зрения субъективистов, аудиоинженерное сообщество состоит из бездушных технократов, чей узкий и жёсткий взгляд на мир не позволяет воспринимать тонкие, но музыкально значимые различия между аудиокомпонентами — различия, которые, как кажется, невозможно измерить существующей технологией.
Объективисты, в свою очередь, представляются людьми, связанными теоретическими догмами и отказывающимися признавать реальность непосредственного опыта. Утверждение объективистов, что между грамотно спроектированными и изготовленными аудиокомпонентами — или между компонентами с одинаково хорошими измеренными характеристиками — не существует слышимых различий, представляется абсурдным сотням тысяч критически слушающих людей.
Так проходят линии разделения.
Любое исследование, пытающееся пролить свет на «Великий спор», должно обращаться к лежащим в его основе вопросам, а не повторять одни и те же избитые аргументы. Хотя полезно чётко сформулировать позицию субъективистов и развеять представления о методах и идеологии субъективного подхода, более плодотворным представляется исследование коренных причин конфликта. В конечном счёте вся эта проблема является проявлением более общего вопроса: способна ли наука вместить в свою область все формы знания?
Помимо изложения основных принципов и методов субъективного критического прослушивания, я попытаюсь выйти за пределы традиционного поля боя и создать более широкую основу для этого спора. Моя профессия даёт мне уникальную возможность наблюдать этот конфликт. Я профессиональный обозреватель так называемой High-End аудиотехники. Журнал, для которого я пишу, публикует критические анализы аудиокомпонентов, включающие как субъективные впечатления, так и результаты измерений. Моя работа заключается в прослушивании и измерении аудиоаппаратуры. В процессе работы я подробно слушаю аудиокомпоненты и измеряю их технические характеристики в лаборатории журнала. Мой опыт убедительно показывает, что многие аспекты качества аудиоаппаратуры обнаруживаются именно в комнате прослушивания, а не в лаборатории.
Ирония заключается в том, что для одних специалистов эта простая мысль является очевидной истиной, не заслуживающей обсуждения, тогда как другие объявляют её ересью и угрозой роли науки в развитии аудиоинженерии. Именно это я и собираюсь исследовать.
Субъективное критическое прослушивание: методы и критика
«Всякий раз, когда мастерство знатока обнаруживается внутри науки или технологии, можно предположить, что оно сохраняется только потому, что его ещё не удалось заменить измеримой системой оценки». — Майкл Полани, Personal Knowledge
Субъективное критическое прослушивание является неотъемлемой частью практически каждого этапа воспроизведения звука. От звукорежиссёра, выбирающего микрофоны на основании оценки их звучания, до потребителя, выбирающего акустические системы в демонстрационном зале, — субъективный опыт критического прослушивания оказывает огромное влияние на область звукозаписи и воспроизведения звука. На каждом этапе процесса записи принимается бесчисленное количество оценочных решений относительно качества воспринимаемого звука. Точно так же разработчики аппаратуры используют итерационный процесс проектирования и прослушивания, стремясь добиться наилучших характеристик своих продуктов. Никто не сомневается в необходимости или полезности субъективного прослушивания.
Однако складывается странная ситуация: субъективные оценки качества звучания, публикуемые в обзорах аппаратуры, подвергаются критике как капризные, основанные на фантазиях, недостоверные или зависящие от внешних факторов, тогда как субъективные оценки, принимаемые на всех остальных этапах цепочки, принимаются без вопросов. Более того, именно аудиообозреватели становятся объектом особой критики со стороны объективистов — «журналистской элиты» — возможно, потому, что их влияние и аудитория быстро растут.
Вопреки ошибочным представлениям объективистов, значительная часть субъективного критического прослушивания, выполняемого журнальными обозревателями, проводится в тщательно контролируемых условиях — зачастую даже более контролируемых, чем условия, существующие на многих других этапах производства и воспроизведения музыки.
Я не могу говорить за другие журналы, но моё собственное прослушивание — как и прослушивание моих коллег — совершенно не является случайным. Из девяти наиболее активно работающих обозревателей нашего журнала семеро пошли на значительные расходы и усилия, чтобы иметь специализированные комнаты для прослушивания. Некоторые выбирали жильё исходя из пригодности помещений для прослушивания, а в моём случае комната была специально построена с нуля. Кроме того, журнал переоборудовал и акустически обработал помещение в штаб-квартире в Санта-Фе специально для проведения прослушиваний.
Контроль условий прослушивания
Тщательный контроль осуществляется и во время субъективного прослушивания. Уровни между сравниваемыми компонентами выравниваются с точностью до 0,1 дБ или лучше. Учитываются линейные различия, например инвертирует ли аппарат полярность сигнала. Сеансы прослушивания проводятся практически ежедневно в течение недель или даже месяцев до написания обзора.
Используется широкий набор хорошо знакомого музыкального материала, прослушиваемого на протяжении длительного времени и на различной аппаратуре. Это исключает возможность приписать компоненту какую-либо особенность, которая на самом деле является особенностью записи.
Многие мои коллеги активно занимаются звукозаписью и используют собственные записи при оценке аппаратуры. Некоторые являются музыкантами и ежедневно имеют дело с конечным эталоном — живыми, неусиленными акустическими инструментами. Все мы стали обозревателями благодаря пожизненной преданности музыке и связанным с ней технологиям. Все мы очень серьёзно относимся к ответственности перед нашими читателями и перед истиной в аудио. Наше отношение прямо противоположно капризу или прихоти. Когда человек выбирает профессию из желания внести вклад в определённую область, эта профессия становится значительной частью его жизни.
Содержание самой этой статьи является примером подхода к субъективному обзору, который совершенно не является поверхностным, случайным или беглым.
Метод одиночного прослушивания
«Метод одиночной презентации» (single presentation method) является предпочтительной техникой оценки качества компонента. При таком подходе тестируемый компонент заменяет один из компонентов в хорошо известной эталонной системе воспроизведения, после чего обозреватель в течение недель или месяцев слушает через него музыку.
Используются те же методы выравнивания уровня и контроля относительных ошибок АЧХ, что и при прямом сравнительном прослушивании. Хотя иногда проводятся A/B-сравнения с другими известными или сопоставимыми по цене компонентами, именно метод одиночной презентации является лучшим способом определить долгосрочное качество тестируемого компонента.
Кроме того, компонент измеряется с использованием стандартных для индустрии приборов, таких как Audio Precision System One и DRA Labs MLSSA, чтобы найти возможные корреляции между измерениями и тем, что мы слышим. Измерения также полезны для выявления специфических особенностей изделия, которые могут сделать его плохим выбором для использования с определёнными компонентами.
Например, усилитель, не способный отдавать ток при низком сопротивлении нагрузки, не будет рекомендован для работы с ленточными громкоговорителями. Объективные, измеримые различия между изделиями тщательно исследуются, понимаются и получают значительное внимание в обзоре. На самом деле контроль субъективных прослушиваний и техническое исследование компонента зачастую гораздо строже процедур, применяемых при создании самих записей и аппаратуры, которые мы оцениваем.
Однако если читать критику и отрицания субъективного критического прослушивания со стороны объективистов, может сложиться впечатление, будто прослушивание проводится неряшливо, хаотично и случайно, без учёта субъективных различий, вызванных легко объяснимыми объективными различиями. Согласно этому аргументу, различия между компонентами — не более чем различия уровня или АЧХ, а субъективные обозреватели якобы не обращают на них внимания.
Кроме того, субъективных слушателей часто изображают технически неграмотными людьми, действующими из позиции невежества. Иногда это действительно может быть так. Но технически компетентные и добросовестные критические слушатели не должны осуждаться по принципу ассоциации.
Как и в любой области, уровень компетентности специалистов бывает различным. Поэтому целая философская позиция — достоверность слухового восприятия — не может быть отвергнута только потому, что некоторые её сторонники не соблюдают самые высокие стандарты.
Субъективное критическое прослушивание также атакуется из-за предполагаемой предвзятости обозревателей. В моей собственной работе — как и в работе моих коллег — положительная или отрицательная оценка определяется исключительно звуковыми характеристиками компонента, а не его размером, толщиной лицевой панели, стоимостью, брендом, репутацией, тем, покупает ли производитель рекламу, или какими-либо другими предполагаемыми факторами.
Следует признать, что ещё до начала прослушивания дорогой продукт известного производителя ожидаешь «услышать» как более качественный по сравнению с дешёвым изделием. Но любые подобные предварительные представления исчезают, когда изделия начинают воспроизводить музыку. Единственным критерием оценки продукта становится опыт прослушивания.
Другие факторы — качество конструкции, совместимость с другими компонентами, соотношение цены и качества и эргономика — играют второстепенную роль. Только качество звучания компонента — его способность передавать музыку — определяет положительный или отрицательный тон обзора.
Совершенно нормально, когда продукт компании с превосходной репутацией, высокой ценой и хорошим качеством изготовления получает отрицательную оценку, а недорогой продукт получает положительный отзыв. Кроме того, существует высокая степень совпадения между описаниями звучания одного и того же компонента разными обозревателями, работающими в разных журналах и странах. Чтение нескольких обзоров одного продукта — часто публикуемых одновременно — нередко обнаруживает ясный консенсус относительно конкретных звуковых характеристик компонента.
Объективисты отвергают это как свидетельство того, что компоненты действительно обладают индивидуальным звуковым почерком, утверждая, что мировые аудиожурналисты заранее сговорились.Но в рассматриваемых случаях никакого сговора не было, а нормальный срок подготовки журнала к публикации — два месяца и более — практически исключает возможность того, что один обозреватель мог повлиять на другого уже опубликованным обзором. Обращение к теориям заговора всегда является признаком слабого аргумента.
Главная цель субъективного критического прослушивания в продуктовых обзорах — обнаружить звуковые и музыкальные характеристики компонента и выразить своё мнение читателям журнала. Продолжающийся успех журнала зависит от точности звуковых описаний и оценок качества, подтверждаемых читателями. Рост популярности High-End-журналов и их коммерческий успех на рынке, долгое время доминировавшем изданиями, придерживающимися объективистской философии, отражает совпадение оценок обозревателей и читателей.
Наконец, необходимо задать вопрос:
Кто лучше квалифицирован для оценки наличия слышимых различий между компонентами и музыкальной значимости этих различий — учёный, работающий в лаборатории и аудитории и отказывающийся слушать сам, или профессиональный аудиообозреватель, который зарабатывает на жизнь ежедневным прослушиванием различных компонентов в тщательно контролируемых условиях?
Прослушивание против измерений
«Один из самых плохо хранимых секретов аудиоинженерии заключается в том, что то, что мы слышим, не всегда коррелирует с тем, что мы измеряем» — Ричард Хейзер.
Представление о том, что больше ничего нельзя узнать о характеристиках аудиокомпонента, кроме чисел, полученных в результате «объективных» измерений, подразумевает, что качество аудиокомпонента можно однозначно выразить математическими символами. Если вся совокупность того, как компонент воздействует на проходящий через него сигнал — вплоть до мельчайших деталей — известна и измерима, зачем тогда слушать? И если эти тесты и измерения полностью объективны, зачем вводить человеческую субъективность в процесс определения того, какие аудиокомпоненты обладают большим качеством?
Этот объективистский аргумент основан на двух ложных предпосылках: что научное исследование является объективным и независимым от конкретного человека; что качество аудиоаппаратуры можно свести к последовательности математических представлений.
Первая ложная предпосылка — что объективность вообще существует — глубоко укоренилась в западной мысли. Я не ставлю целью подробно обсуждать здесь этот вопрос; заинтересованного читателя я отсылаю к работам, приведённым в ссылках. Однако проблеск лежащей в основе ошибки можно увидеть, если рассмотреть понятие объективности в аудиотестировании.
Что именно мы объективно наблюдаем, определяя, что является «хорошей» работой компонента? Цвет резисторов? Сколько циклов тестового сигнала компонент воспроизвёл во время теста? Размер резьбы винтов корпуса? Конечно, нет.
Из практически бесконечного числа возможных наблюдений за исследуемым компонентом выбираются некоторые как более значимые индикаторы «хорошего» качества, чем другие. Именно сам выбор того, какие тесты представляют качество, уже является субъективным решением. Формулирование гипотез по своей природе субъективно: на каком основании одни гипотезы выбираются вместо других?
Но что такое качество аудиокомпонента?
Разве это всего лишь способность соответствовать определённым «объективным» критериям? Я так не думаю. Я утверждаю, что качество аудиоаппаратуры не сводится к произвольному набору чисел. Качество аудиокомпонента определяется в комнате прослушивания — его способностью передавать сущность и смысл музыки, не навязывая себя музыкальному переживанию.
Некоторые компоненты создают такую близость с музыкой, что слушатель забывает о системе воспроизведения.Другие, кажется, делают всё возможное, чтобы помешать такому переживанию. Мой опыт говорит о том, что эта фундаментальная характеристика — возможно, связанная с целостной реакцией слушателя на воспроизводимый звук — является гораздо более значимым показателем качества аудиокомпонента, чем набор чисел, полученных в лаборатории.
Более конкретно, существует огромное количество слышимых различий между компонентами, причины которых мы ещё даже не начали понимать, не говоря уже о том, чтобы измерять и количественно описывать их.
Такие особенности музыкальной подачи, как:
- глубина звуковой сцены;
- чёткость контуров образов инструментов;
- ощущение пространства между отдельными инструментами;
- сохранение ширины звуковой сцены по направлению к задней части;
- естественность воспроизведения тембровых оттенков — намного превосходят возможности существующей технологии измерений.
Конечно, степень корреляции между сигналами двух каналов измерить можно — но это практически всё. Это лишь несколько примеров пока неизмеримых различий между компонентами. Это не означает, что подобные качества являются мистическими только потому, что не поддаются измерению. Это означает лишь, что разрешение современных измерительных приборов ниже разрешения человеческой слуховой системы.
Более того, большинство используемых сегодня измерений было разработано десятилетия назад как инструменты проектирования, а не как представление музыкальной реальности. Возможно, когда-нибудь измерительная техника достигнет уровня, позволяющего описывать эти различия.
Но, вероятно, этот день ещё далеко. Развитие методов сжатия цифровых аудиоданных подчёркивает роль субъективного критического прослушивания в оценке качества аудиоаппаратуры. Системы сжатия данных создают огромные объективные ошибки в сигнале — ошибки, которые, как сообщается, маскируются корректно закодированным полезным сигналом. Не существует измерений, которые показывали бы относительное качество систем сжатия данных.
Не слишком ли самонадеянно считать, что разрешение измерительных приборов, разработанных за последние несколько десятилетий, превосходит разрешение человеческого слуха, совершенствовавшегося в течение миллионов лет эволюции? Нежелание признать, что измерения не способны количественно описать все аспекты поведения аудиокомпонента, происходит из нежелания принять ограничения нашего понимания — и, в конечном счёте, ограничения самой науки.
Объективность и навыки
«Один из самых унизительных опытов — высмеивать “чёрное искусство” мастера, который получает стабильные результаты с помощью определённого ритуала, который он не может объяснить, а затем обнаружить, что его действия на самом деле имели более глубокий технический смысл, чем мы могли понять в то время из нашей упрощённой модели» — Ричард Хейзер.
В центре «Великого спора» находится вопрос о способности науки вместить в себя все формы знания. Позиция объективистов, по-видимому, состоит в том, что понимание реальности представляет собой формализованный процесс, который при правильном соблюдении правил устанавливает однозначную универсальную истину. Следование предписанным методам является единственным способом раскрыть тайны природы. Эта вера отражается в методологии слепых тестов, которая будет рассмотрена далее.
Настолько велика вера объективистов в слепое тестирование — и в лежащий под ним формализованный метод, — что они отказываются слушать самостоятельно. Это отражает более общее убеждение в том, что никаких форм познания за пределами тех, которые открываются предписанными правилами научного метода, не существует.
Я утверждаю, что возможны и другие способы познания.
Многие навыки, включая критическое прослушивание, невозможно объективно количественно описать. Некоторые формы знания являются неявными (tacit), неформализуемыми и невыразимыми в словах.Научная догма, которой придерживается аудиоинженерное сообщество, склонна объявлять нереальным любое явление, которое невозможно измерить или количественно выразить.
Полани приводит два примера навыков, лежащих за пределами формализованной науки. Он пишет, что искусство, которое не практиковалось в течение поколения, может быть полностью утрачено. Существуют сотни подобных примеров, к которым постоянно добавляются новые в результате механизации. Обычно такие потери необратимы.
Полани приводит в пример скрипку Страдивари, изготовленную почти неграмотным мастером, который делал инструменты высокого уровня как нечто само собой разумеющееся, в то время как современные специалисты, располагая микроскопами, химией, математикой и электроникой, не могут просто воспроизвести этот результат.
Ещё более наглядным примером является простой навык езды на велосипеде. Полани показывает, что физику езды на велосипеде можно объективно описать.Если велосипед начинает падать вправо, велосипедист поворачивает руль вправо, вследствие чего траектория велосипеда изгибается вправо. Возникает центробежная сила, направленная влево и компенсирующая гравитационную силу, которая тянет велосипед вправо. Затем велосипедист оказывается наклонённым в другую сторону и компенсирует это следующим поворотом. Таким образом, равновесие поддерживается последовательностью соответствующих кривых. Простое математическое исследование показывает, что при заданном угле отклонения кривизна каждого поворота обратно пропорциональна квадрату скорости движения. Но сообщает ли это нам, как ездить на велосипеде? Нет. Очевидно, невозможно в реальном времени корректировать кривизну траектории пропорционально отношению отклонения к квадрату скорости. Более того, если попытаться это сделать, человек упадёт, поскольку существует множество других факторов, не вошедших в формулу.
Правила искусства могут быть полезны, но они не определяют практику искусства. Они являются принципами, которые могут служить руководством лишь тогда, когда интегрированы с практическим знанием. Они не способны заменить это знание.
Таким образом, хотя физика езды на велосипеде может быть рационально, объективно и однозначно выражена, для езды необходим ещё один компонент — неявное знание. Человек, никогда не ездивший на велосипеде, но знающий физику езды, может казаться знающим, как ездить. И наоборот, человек, совершенно не знакомый с физикой Ньютона, может быть великолепным велосипедистом и при этом совершенно не способен объяснить своё неявное знание словами.
Без перехода от теоретической области к области опыта возникает соблазн считать, что человек, способный сформулировать физику езды на велосипеде, действительно умеет ездить, а тот, кто не способен выразить своё неявное знание словами, — не умеет. Пример с велосипедом демонстрирует, что знание, полученное изучением теории, сильно отличается от знания, полученного опытом и практикой.
Знание без опыта пусто и лишено реальности, которую представляет теория. Именно поэтому образование в естественных науках уделяет большое внимание практическому опыту: заменить его невозможно. Очевидно, существуют формы знания за пределами формализованного обучения.
Попытка объективистов свести искусство проектирования аудиоаппаратуры и использование личных навыков при оценке результатов к предписанной методике — примером чего является обсуждаемая далее методология слепого тестирования — отражает непонимание роли невыразимого знания во всех сферах человеческого существования. Отрицание этой формы знания, соединённое с верой в непогрешимость научного метода и его неограниченную способность раскрыть единственную истину природы, является фундаментом «Великого спора».
Язык
«...коренная причина продолжающейся борьбы между субъективным и объективным подходами в аудио заключается не в том, что один из них более правильный, чем другой, а в том, что они не говорят на одном языке» — Ричард Хейзер.
Одной из основ противостояния между теми, кто исследует аудио явления посредством прослушивания, и теми, кто полагается исключительно на измерения, является различие языков двух школ. Для объективистов, считающих, что каждый аспект звучания аудиокомпонента может быть измерен, количественно выражен и однозначно передан посредством математических символов, язык критических слушателей кажется не более чем расплывчатой поэзией.
Примеры словаря критического слушателя включают выражения: «протяжённость в области низких частот»; «воздух»; «расцвет» / «объёмность» (bloom).
Рассмотрим эти термины с точки зрения их относительной абстрактности и выразительности. В описаниях критических слушателей существует большое разнообразие воспринимаемых значений. Например, выражение «протяжённость в области низких частот» легко понимает практически любой человек, который когда-либо слушал две разные пары акустических систем. Оно имеет смысл для значительной части людей, поскольку описывает явление, которое они непосредственно испытывали. Следующее слово — «воздух» — понятно меньшему числу людей, поскольку описывает аспект качества звука, который большинство обычных слушателей сознательно не воспринимает. Для тех, кто не научился различать этот аспект работы аудиосистемы, слово является абстрактным.
Наконец, «bloom» для большинства людей ещё более непонятен и абстрактен, поскольку описывает явление, которое встречается, распознаётся или различается далеко не в каждой аудиосистеме. Способность системы воспроизводить «bloom» является тонким усовершенствованием, которое подавляющее большинство слушателей музыки практически никогда не различает. Для человека, никогда не испытывавшего этот эффект при воспроизведении музыки, слово совершенно бессмысленно. Но для того, кто его слышал, оно обладает высокой описательной ценностью и наполнено смыслом.
Для людей, связывающих качество аппаратуры прежде всего с техническими терминами и характеристиками, а не с опытом прослушивания, словарь критического слушателя кажется бессодержательным и бесполезным жаргоном, предназначенным скорее для запутывания, чем для объяснения. И наоборот, музыкант, не обладающий техническими знаниями об аудиотехнологиях, сочтёт технические термины и спецификации бессмысленными, поскольку они никак не связаны с его реальностью.
И выражения критических слушателей, и данные объективных измерений являются символическими представлениями реальности. Без непосредственного контакта с этой реальностью и опыта её восприятия связанный с ней язык отвергается как непонятный.
Чтобы язык приобрёл смысл, его необходимо многократно и последовательно использовать в контексте и связывать с предметом непосредственного опыта. Это хорошо иллюстрирует пример обучения рентгенологической диагностике.
Студент-медик сначала видит на рентгеновском снимке лишь тени сердца и рёбер и несколько непонятных пятен.Опытный врач говорит о различных особенностях изображения, но студент ничего этого не видит. Ему кажется, что специалисты говорят о плодах собственного воображения. Однако после нескольких недель внимательного слушания и изучения множества различных снимков начинает появляться понимание. Постепенно студент перестаёт видеть только рёбра и начинает видеть лёгкие. Если он продолжает обучение, перед ним открывается богатая панорама значимых деталей: физиологических вариаций, патологических изменений, рубцов, хронических инфекций и признаков острых заболеваний.
Он входит в новый мир. Он всё ещё видит лишь часть того, что способен увидеть специалист, но изображения начинают иметь для него смысл, как и комментарии врача. Он начинает понимать, чему его учат. В тот момент, когда он изучает язык пульмонологической рентгенологии, он одновременно учится понимать рентгенограммы лёгких. Эти два процесса неразделимы. Именно так человек приобретает понимание нового предмета через освоение соответствующего языка.
Поэтому становится понятно, почему объективисты отвергают язык описания звуковых различий как бессмысленный, если они ограничили собственный опыт исключительно техническими параметрами и не слушали музыкальное воспроизведение компонента. У них просто нет опыта, с которым этот язык можно было бы связать.
Масштаб
Ещё одна проблема, связанная с языком описания звучания аудиокомпонентов, — вопрос масштаба.Объективисты утверждают, что воспринимаемые различия искусственно увеличиваются из-за скрытых мотивов. Я утверждаю, что вопрос масштаба отражает различия в чувствительности разных людей к одним и тем же стимулам.
Способность некоторых людей демонстрировать кажущиеся сверхъестественными навыки хорошо документирована. Эти люди развили определённое чувство либо вследствие жизненной необходимости, либо благодаря ежедневной практике в своей профессии.
Например, эскимосские охотники обучаются различать десятки типов снега и постоянно учитывают направление и скорость ветра. Традиционные меланезийские моряки могут с завязанными глазами быть доставлены в любую точку океана в радиусе нескольких сотен миль от родного острова и, если им позволить несколько минут побыть в воде, определить местоположение по ощущению течений на теле.
Музыкант организует своё внимание таким образом, чтобы концентрироваться на тончайших нюансах звука, которых обычные люди не замечают. Биржевой брокер обращает внимание на мельчайшие изменения рынка, которые другие не регистрируют. Хороший врач-диагност обладает необыкновенным чутьём на симптомы, поскольку научился обрабатывать сигналы, которые иначе остались бы незамеченными.
Точно так же аудиообозреватель, профессиональная задача которого состоит в обнаружении различий между аудиокомпонентами и который ежедневно тренирует этот навык, развивает чувствительность, кажущуюся неправдоподобной человеку, не обладающему такой подготовкой. Поэтому описанные слышимые различия кажутся преувеличенными тем, кто не развил подобную способность или не знает о возможности её существования.
Ответственное описание и псевдонаука
Ничто не раздражает научное аудиосообщество сильнее, чем рассказы о новом аудиоустройстве или технологии, которые якобы изменяют законы физики или утверждают, что существующие законы каким-то образом перестают действовать благодаря этому устройству. Мир High-End-аудио действительно изобилует подобной бессмыслицей.
Однако в любой области всегда найдётся несколько людей, переходящих границу рациональности и впадающих в абсурд. К сожалению, предпринимались попытки дискредитировать всё субъективное критическое прослушивание посредством его связывания со всеми абсурдными псевдонаучными заявлениями high-end-аудио.
Такая тактика «вины по ассоциации» оскорбляет серьёзных слушателей, которые отвергают мистицизм и псевдонаучные элементы аудио. Ответственная high-end-пресса, верная своим читателям, обязана разоблачать подобное мошенничество как таковое — как в интересах истины, так и для защиты читателей от покупки бесполезных устройств.
Существует прискорбная тенденция производителей аудиопродуктов придумывать невероятные объяснения того, почему конкретное устройство оказывает слышимый эффект. Само явление может быть совершенно реальным, но его первооткрыватели дают ему ложное объяснение. Ложность объяснения не обязательно означает неэффективность явления.
История науки полна примеров реальных явлений, которым приписывались неправдоподобные и ненаучные причины, после чего научное сообщество подвергало их «разрушительному анализу» (destructive analysis), прежде чем истинные причины становились понятными. Хорошей иллюстрацией является гипноз.
В 1766 году Франц Месмер представил в Венском университете диссертацию, согласно которой гравитационное притяжение планет воздействует на здоровье человека посредством невидимой жидкости, находящейся в человеческом теле и во всей природе. Эта теория превратилась в концепцию «животного магнетизма», согласно которой невидимая жидкость в теле подчиняется законам магнетизма. По Месмеру, «животный магнетизм» можно было активировать любым магнитным предметом и направлять с помощью обученного человека. Месмера обвинили в мошенничестве, после чего он бежал в Париж, где приобрёл прибыльную практику, основанную на свидетельствах пациентов. Комиссия, назначенная королём Людовиком XVI для расследования его методов, пришла к выводу, что Месмер не смог подтвердить свои утверждения.
Позднее врач Джон Эллиотсон развил целую систему законов животного магнетизма.Он утверждал, например, что магнетизм стакана воды можно определять, погружая в него один палец, два пальца или всю руку. Другой «закон» гласил, что слизистые поверхности, например язык или глазное яблоко, способны воспринимать более сильный месмерический стимул, чем кожа. Всё это оказалось бессмыслицей.
Поскольку ещё никто не предположил, что эффективным фактором месмеризма является гипнотическое внушение, неизбежным стал вывод, что пациенты Эллиотсона были самозванцами, либо обманывали его, либо вступали с ним в сговор. Эллиотсон, однако, обращался к своим критикам с призывом учитывать практические результаты его метода:
«Я привёл подробности 76 безболезненных операций. Во имя здравого смысла и человечности — чего ещё требуется?»
Факт оставался фактом: техника Эллиотсона действительно оказывала благоприятное воздействие на пациентов. Полани интерпретирует это следующим образом:
Пока понятие гипноза не стало концептуальной системой, объясняющей наблюдаемые факты, эти факты не могли быть окончательно признаны истинными. Когда истина и ошибка объединены в единую связную систему представлений, разрушительный анализ этой системы может привести к правильным выводам только в сочетании с новыми открытиями. Однако не существует правила, позволяющего делать новые открытия или создавать более истинные концепции. Следовательно, не существует и правила, позволяющего избежать неопределённости разрушительного анализа.
Точно так же современные ложные интерпретации слышимых явлений подвергаются такому же разрушительному анализу. То, что эффект не имеет рационального объяснения, автоматически не означает, что эффекта не существует. Подобно тому как гипноз был реальным явлением, хотя его объявляли мошенничеством, многие аудиоустройства действительно способны изменять характер воспроизводимого звука. Но их также объявляют мошенничеством, поскольку лежащие в основе явления причины представлены неверно и пока не объяснены аудионаукой.
Для субъективных критических слушателей решение о том, является ли эффект реальным или иллюзорным, принимается в комнате прослушивания, а не на основании его теоретической совместимости с существующей догмой. Многие ныне признанные явления в аудио никогда не были бы обнаружены, если бы отдельные люди не исследовали их посредством критического прослушивания.
Вместо разрушительного анализа научному аудиосообществу следовало бы самостоятельно слушать и исследовать эти явления. Идея о том, что о таких относительно простых системах, как усилители мощности, уже нечего узнавать, просто нелепа. Ещё более нелепо считать, что все аспекты относительно молодой области цифрового аудио уже полностью поняты наукой. Фактически эффективность некоторых аксессуаров, связанных с Compact Disc, демонстрирует, насколько неполно наше понимание цифрового аудио.
Это не оскорбление аудиоспециалистов. Напротив, это призыв к исследованию этих явлений. Иронично, что именно те люди, которые лучше всего подготовлены к исследованию подобных эффектов, меньше всего склонны слушать самостоятельно и чаще всего отвергают подобные возможности как псевдонаучную бессмыслицу.
Иногда даже кажется, что существует обратная зависимость между научной подготовкой человека и его готовностью самостоятельно слушать. Учёные должны игнорировать откровенно абсурдные заявления: исследовательское время и деньги ограничены. Точно так же аудиожурналисты должны разоблачать ложные интерпретации — и многие это делают.
Но критерием, по которому утверждение заранее признаётся абсурдным либо возможность заслуживающей исследования, должен быть слышимый эффект — знание, полученное из непосредственного прослушивания, а не соответствие установленной теории. Доктрина объективистов «отвергать без прослушивания» является препятствием для развития аудиоинженерии.
Индустрия High-End-аудио: мошенничество, заблуждение или реальность?
«Искусство, которое невозможно подробно описать, нельзя передать посредством предписаний, поскольку предписаний для него не существует». — Майкл Полани, Personal Knowledge.
Если объективисты утверждают, что все грамотно спроектированные и изготовленные аудиокомпоненты звучат одинаково, тогда из этого следует, что вся индустрия high-end-аудио является мошенничеством, совершаемым над ничего не подозревающей публикой. Из этой точки зрения следует, что миру любителей музыки ничего не нужно, кроме дешёвого ресивера — при условии, что он имеет много функций и хорошо читаемые обозначения на передней панели.
Одно из возражений объективистов против high-end-аудио связано именно с часто высокой стоимостью отдельных компонентов. Они считают, что публика систематически эксплуатируется high-end-журналистской «элитой», которая безответственно рекомендует компоненты, основываясь на качестве звучания, якобы ничем не отличающемся от любого дешёвого грамотно спроектированного продукта.
Чтобы принять эту теорию, необходимо принять одну из двух предпосылок: вся индустрия high-end сознательно занимается мошенничеством, прекрасно понимая, что её продукты ничем не лучше остальных; все люди, связанные с high-end-аудио, живут в мире фантазий и являются жертвами коллективного заблуждения, благодаря которому потребители теряют свои деньги.
Утверждение об отсутствии звуковых различий между грамотно спроектированными и изготовленными изделиями вынуждает принять один из этих двух сценариев.
Рассмотрим первую предпосылку — что high-end-компании сознательно занимаются мошенничеством, зная, что их продукты звучат не лучше других.
Если бы это было так, почему они тратят огромные суммы на сложное компьютерное программное обеспечение и оборудование для проектирования электроники? Почему строят специализированные комнаты для прослушивания? Почему используют дорогие сопутствующие компоненты для прослушивания собственных изделий? Почему продолжают обучать своих разработчиков? Почему устанавливают дорогие резисторы и конденсаторы, иногда заключённые в залитые компаундом модули, которые никогда не увидит покупатель?
Даже поверхностное рассмотрение этой позиции показывает её абсурдность.
Вторая предпосылка — что разработчики high-end-продуктов и вообще все сотрудники индустрии страдают массовым заблуждением — столь же абсурдна.
Многие разработчики high-end-компонентов имеют инженерные степени и серьёзную научную подготовку. Можно ли поверить, что вся их профессиональная деятельность и жизненная работа — разработка аппаратуры, которая лучше звучит, — основаны на заблуждении и фантазии? Что при каждой новой оценке схемы в комнате прослушивания разработчики и все остальные сотрудники компании постоянно слышат различия, которых на самом деле не существует? Что общепризнанное превосходство определённых типов конденсаторов, пассивных компонентов, проводов и схемотехнических решений является плодом коллективного воображения, поддерживаемого внушением и нечестными журналистами? Что каждый потребитель, выбирающий компонент по качеству звучания, также является жертвой заблуждения?
Я утверждаю, что гораздо разумнее считать существование слышимых различий, например между полистирольными и электролитическими конденсаторами или между серебряным и медным проводом, чем принимать теории массового мошенничества или массового заблуждения в high-end-аудио.
Слепые прослушивания
«В нашем описании природы цель состоит не в раскрытии истинной сущности явления, а лишь в том, чтобы, насколько это возможно, установить отношения между множеством аспектов нашего опыта» — Нильс Бор, Atomic Theory and the Description of Nature, 1934
На первый взгляд доказательство или опровержение слышимости определённого явления кажется простым. Нужно предъявить испытуемому два интересующих нас стимула, не позволить ему знать, какой именно стимул он получает, и попросить правильно определить конкретный стимул. Если испытуемый идентифицирует его со статистически значимой надёжностью, явление можно считать слышимым. Если же он не способен идентифицировать стимул с статистической достоверностью, явление считается несуществующим.
Для объективистов вопрос о слышимости явления начинается и заканчивается слепым тестированием. Слепое тестирование является краеугольным камнем объективистской философии. Их вера в его непогрешимость настолько велика, что они отказываются самостоятельно участвовать в субъективном критическом прослушивании.
Профессор Липшиц пишет: «...я хотел бы кратко прокомментировать часто звучащую, но бессмысленную просьбу, которую “субъективисты” адресуют нам, “объективистам”, — провести тесты, подтверждающие слышимость определённого эффекта. Как можно ожидать от человека, который заявляет, что не способен услышать нечто, доказательства его слышимости? Обязанность явно лежит на тех, кто утверждает, что способен слышать различие, — они должны согласиться подвергнуть свои утверждения суровой проверке слепым прослушиванием. Только таким способом можно доказать или опровергнуть справедливость подобных утверждений и тем самым действительно продвинуть аудиоинженерию».
Без непосредственного личного знания о том, существуют различия или нет, вся система убеждений объективистов основана исключительно на достоверности методологии слепого тестирования. Объективисты живут и умирают вместе со слепым тестом.
Очевидно, объективисты рассматривают слепое тестирование как великий инструмент разоблачения мошенничества и заблуждений критических слушателей — их ахиллесову пяту. Однако я утверждаю обратное: вся методология слепого тестирования является ахиллесовой пятой объективистов, поскольку это единственное основание их позиции. Любая фундаментальная слабость методологии слепого тестирования серьёзно подрывает всю их философскую основу.
Как обычно проводится слепой тест
Прежде чем рассматривать недостатки слепого тестирования, полезно описать, как такие тесты обычно проводятся. Слепые прослушивания часто организуются следующим образом:
A) Задача экспериментатора нередко заключается скорее в доказательстве отсутствия слышимых различий, чем в выяснении, существуют ли они.
B) Между испытуемым и экспериментатором существует противостояние, причём испытуемый понимает, что в случае «неудачи» его будут высмеивать.
C) Система воспроизведения, музыка, помещение и другие условия совершенно незнакомы испытуемому.
D) Экспериментатор контролирует все аспекты теста: используемую музыку, уровень громкости, длительность прослушивания каждой презентации, количество повторений, скорость переключения и музыкальный фрагмент, в котором происходит переключение.
E) Экспериментатор контролирует количество последовательных испытаний без учёта утомления испытуемого, увеличивая число попыток, если появляется тенденция к надёжной идентификации.
F) Количество последовательных испытаний очень велико, чтобы получить больший статистический объём выборки.
Тесты, проводимые таким образом, часто показывали, что испытуемые не способны идентифицировать различия, которые ранее слышали в других условиях.
Но возникает вопрос: означает ли неспособность различать различия в условиях слепого тестирования, что самого явления не существует, или же процедуры тестирования вводят скрытые переменные, делающие результаты теста недостоверными?
Это вовсе не тривиальный вопрос. Если слепое тестирование как метод обнаружения различий имеет фундаментальные недостатки, позиция объективистов становится несостоятельной. Я утверждаю, что методы, используемые при слепом тестировании, и выводы, сделанные на их основании, отражают фундаментальное непонимание человеческого музыкального восприятия.
Слепое тестирование имеет два уровня недостатков:
- механические и процедурные проблемы;
- философские основания, на которых построена эта техника.
Начнём с механических и процедурных проблем. Процесс слепого тестирования является грубым искажением реальности, поскольку условия слепого теста прямо противоположны условиям обычного прослушивания музыки. Чувствительность человека к тонким различиям снижается из-за стресса и искусственных условий, присущих слепому тестированию. Взаимодействие между испытуемым и тестом вводит неизвестные и количественно неопределённые переменные.
В дисциплине, которая гордится знанием и контролем всех экспериментальных переменных, удивительно, насколько последовательно игнорируются многочисленные особенности человеческого музыкального восприятия. Одной из таких переменных является способность человека сохранять сенсорную чувствительность при чрезмерной стимуляции. Исследования показывают, что пределы сознания значительно ниже, чем предполагалось ранее, и во время слепых тестов эти пределы регулярно превышаются.
Михай Чиксентмихайи пишет: «На современном уровне научного знания мы приближаемся к возможности оценить, сколько информации способен обрабатывать центральный отдел нервной системы. По-видимому, одновременно мы можем обрабатывать максимум около семи бит информации — например, различающиеся звуки, зрительные стимулы или узнаваемые нюансы эмоций и мыслей, — а минимальное время, необходимое для различения одного набора битов от другого, составляет примерно 1/18 секунды».
Из этих величин следует, что человек способен обрабатывать максимум около 126 бит информации в секунду, 7560 в минуту или почти полмиллиона в час. Именно из этого ограниченного ресурса должны возникать все наши мысли, воспоминания, чувства и действия. Это кажется огромным объёмом, но в действительности его не так уж много.
Ограниченность сознания демонстрируется тем, что для понимания речи другого человека необходимо обрабатывать около 40 бит информации в секунду. Если принять верхний предел в 126 бит в секунду, теоретически возможно одновременно понимать речь трёх людей — но только если исключить из сознания всё остальное.
Мы не могли бы одновременно замечать выражение лиц говорящих, думать о том, почему они говорят то, что говорят, или обращать внимание на их одежду. Несмотря на свои огромные возможности, внимание не может выйти за описанные пределы. Оно не может удерживать или обрабатывать больше информации, чем способно одновременно обрабатывать.
Извлечение информации из памяти и её перевод в фокус сознания, сравнение информации, оценка и принятие решения — всё это требует ресурсов ограниченной способности мозга к обработке информации. Быстрое развитие утомления у участников слепых тестов вследствие увеличения объёма обрабатываемой информации подтверждалось исследованиями, проведёнными в Техническом университете Дании в Люнгбю.
В статье AES 1989 года, посвящённой развитию методологии слушательских тестов для европейского проекта Eureka, Сёрен Бех продемонстрировал, что увеличение числа тестов, которые должен выполнить слушатель, резко ухудшает его способность давать стабильные оценочные суждения.
Ограниченный запас концентрации усугубляется многочисленными неблагоприятными условиями слепого тестирования, перечисленными выше. В результате у человека остаётся слишком мало ресурсов для различения тонких нюансов, не говоря уже о понимании смысла музыки. Это создаёт парадокс: чем сильнее человек пытается обнаружить различие, тем труднее ему становится его обнаружить.
Утверждение о том, что различия, обнаруженные в оптимальных условиях, исчезают при слепом тестировании потому, что их никогда не существовало, необходимо пересмотреть с учётом психологических переменных, связанных с ограничениями сознания. Критические слушатели поэтому отвергают слепые тесты не потому, что они слишком строгие, а потому, что они недостаточно строги. Они не учитывают взаимоотношения между испытуемым и условиями тестирования.
В идеале следовало бы разработать тест, в котором испытуемый вообще не знает, что проводится эксперимент, — своего рода «тройной слепой» тест. Распространённый приём звукорежиссёров заключается в том, чтобы сказать тревожному вокалисту перед записью дубля, что первый проход нужен лишь для установки уровней и репетиции и что магнитофон записывать не будет. Конечно, хороший звукорежиссёр знает, что именно эта попытка часто оказывается лучшим исполнением, и нажимает кнопку записи. После того как артист обнаруживает уловку, он испытывает облегчение и благодарность. Точно так же участники слушательских тестов должны не знать, что их работа контролируется.
Даже когда слепые тесты, несмотря на способность скрывать слышимые различия, показывают существование эффекта, который инженерное сообщество ранее отрицало, результаты либо неправильно интерпретируются как нулевые, либо объявляются «статистически незначимыми». «Беспристрастный» экспериментатор часто предпочитает считать, что участнику невероятно повезло, вместо того чтобы допустить возможность, что он действительно смог различить компоненты.
Например, во время слушательских тестов усилителей мощности, проведённых на 85-й конференции AES в Лос-Анджелесе, известный обозреватель high-end-аудио — обученный и опытный слушатель — правильно идентифицировал конкретный усилитель в пяти из пяти двойных слепых испытаний. Экспериментатор отверг результат как проявление «удачи при подбрасывании монеты». Он объяснил испытуемому смысл термина: если подбрасывать монету достаточно много раз, иногда пять раз подряд выпадает одна и та же сторона.
Я утверждаю, что гораздо больше веры требуется для того, чтобы считать этого подготовленного критического слушателя просто «счастливым», чем для того, чтобы хотя бы допустить возможность, что он действительно способен различать два усилителя мощности. Когда экспериментальные данные поддерживают гипотезу, противоречащую предварительным убеждениям, настоящий учёный должен исследовать эту гипотезу и разработать дополнительные эксперименты для её подтверждения или опровержения, а не упорно цепляться за предубеждение.
Возможно, самым сильным обвинением против слепых тестов является, как ни странно, именно тот тест, который объективисты приводят как доказательство того, что все усилители мощности звучат одинаково. Этот тест «показал», что усилители совершенно разных конструкций и цен имеют одинаковое звучание.
Сравнивались усилитель на лампах без выходного трансформатора, дорогой транзисторный усилитель и японский ресивер стоимостью 220 долларов. В условиях слепого теста все они были признаны звучащими одинаково. При этом с объективной точки зрения эти усилители были настолько различны, насколько вообще можно было собрать набор различных усилителей. Несмотря на большие измеряемые различия, слушатели не смогли их различить.
С одной стороны, объективисты утверждают, что слепое тестирование чрезвычайно чувствительно и является единственным доступным способом проверки слышимых различий между компонентами. С другой стороны, те же объективисты утверждают, что различия, надёжно слышимые критическими слушателями, объясняются лишь тривиальными факторами — небольшим различием уровня, АЧХ или другими легко определяемыми и измеряемыми эффектами.
Профессор Липшиц пишет: «Безусловно, слепое тестирование очень чувствительно обнаруживает различия. Чтобы убедиться в этом, достаточно определить, насколько малое различие уровня или несоответствие АЧХ можно надёжно обнаружить в таких условиях. Можно слышать различия порядка 0,2 дБ на протяжении примерно октавы. Но из этого также следует, что, если мы хотим услышать различия, выходящие за пределы подобных относительно тривиальных линейных различий — например, нелинейные искажения, — эти линейные различия необходимо сначала минимизировать. Если этого не сделать, тест не позволяет сделать никакого вывода, кроме того, что существует некоторое слышимое различие, причиной которого вполне могли быть простые различия уровня или АЧХ. Без дальнейших тестов ничего нового узнать нельзя».
Объективисты не могут одновременно утверждать и то и другое.
Если «слепое тестирование очень чувствительно к различиям», но именно эта методология привела к абсурдному выводу, что ламповый усилитель без выходного трансформатора, high-end-транзисторный усилитель и японский ресивер стоимостью 220 долларов звучат одинаково, несмотря на очень разные объективные характеристики, неизбежен вывод: слепое тестирование имеет фундаментальные недостатки.
Если оно действительно настолько чувствительно к различиям, почему оно не обнаружило столь значительные различия между усилителями?
Музыка, смысл и слушатель
Но за пределами технических и процедурных вопросов существует ещё более фундаментальная проблема. Сама процедура слепого тестирования противоречит причине, по которой мы слушаем музыку.
Музыка — не просто произвольный набор звуков разной высоты и амплитуды. Она наполнена смыслом, выразительностью и чувствами. Если бы музыка была лишь непонятной и бессмысленной совокупностью звуков, не существовало бы рациональной причины её слушать. Нас заставляет слушать выражение художника или композитора. Именно музыкальная выразительность является движущей силой всей индустрии аудиопрограмм и аудиоаппаратуры.
Иначе зачем люди ежегодно тратили бы миллиарды долларов на аудиоаппаратуру и записи? Некоторые аудиокомпоненты способны передавать это выражение лучше других. Эта характеристика некоторых компонентов в разговорной форме называется «playing the tune» — «играть мелодию».
Компонент может иметь прекрасные объективные измерения, но это ничего не говорит о его способности передавать смысл музыки — «играть мелодию». Такой взгляд означает, что качество аудиоаппаратуры определяется не только самим компонентом, но и музыкальной чувствительностью слушателя к этому качеству. Чувствительность к музыкальным различиям между компонентами является результатом того, что слушателю небезразлична музыка.
Именно поэтому условия слепого тестирования могут скрывать различия между компонентами: смысл музыки в них не имеет значения. Подобно тому как музыка не является просто набором высот и амплитуд, взаимодействие слушателя и музыки нельзя свести к простым отношениям между «субъектами» и «стимулами». Некоторые различия, о которых сообщают критические слушатели, существуют непосредственно во взаимоотношении музыки и слушателя.
Во время слепого тестирования испытуемый естественным образом пытается сосредоточиться на каком-либо конкретном аспекте воспроизведения, чтобы определить конкретный компонент. Эта естественная тенденция «стараться изо всех сил» является фатальной ошибкой, поскольку она прямо противоположна нормальному способу слушания музыки. Концентрируясь на отдельной детали, человек теряет целостное переживание, которое и является истинным показателем качества аудиоаппаратуры.
Ирония заключается в том, что юридические документы и государственные нормативы, специально создаваемые максимально конкретными и однозначными, часто оказываются наиболее непонятными и лишёнными смысла.
Полани рассматривает этот вопрос через различие двух типов внимания: вспомогательного (subsidiary awareness) и фокусного (focal awareness).
Он приводит пример забивания гвоздя молотком. Когда мы забиваем гвоздь, мы одновременно обращаем внимание на гвоздь и молоток, но совершенно разным образом. Мы наблюдаем за воздействием ударов на гвоздь и стараемся управлять молотком так, чтобы удар был максимально эффективным. Когда мы опускаем молоток, мы не чувствуем, будто его рукоятка ударяет по ладони.
Мы ощущаем, что его головка ударяет по гвоздю. Однако мы, безусловно, осознаём ощущения в ладони и пальцах, удерживающих молоток. Они помогают нам эффективно управлять инструментом. Степень внимания к ощущениям руки сопоставима со степенью внимания к гвоздю, но это внимание имеет другую природу. Ощущения руки не являются объектом внимания. Они являются инструментом внимания. Мы не наблюдаем их непосредственно, а наблюдаем что-то другое, сохраняя при этом интенсивное осознание ощущений.
Таким образом, у нас есть вспомогательное осознание ощущений ладони, которое сливается с фокусным осознанием процесса забивания гвоздя. Вспомогательное и фокусное внимание взаимно исключают друг друга.
Если пианист переключает внимание с исполняемого произведения на наблюдение за движениями собственных пальцев, он начинает путаться и может пропустить ноту. Это происходит, когда мы переключаем фокусное внимание на детали, которые ранее осознавали только в вспомогательной роли. Неуклюжесть, возникающая из-за того, что фокусное внимание направлено на вспомогательные элементы действия, обычно называется зажатостью или самосознанием. Крайняя форма этого состояния — сценическое волнение. Оно может проявляться как тревожная фиксация внимания на следующем слове, ноте или жесте, который нужно произнести или выполнить.
Это разрушает ощущение контекста, которое само по себе позволяет естественно воспроизводить правильную последовательность слов, нот или движений. Сценическое волнение исчезает, а беглость возвращается, если человеку удаётся направить сознание вперёд и действовать с ясным пониманием целостной деятельности, которая является главным предметом внимания. Эти два взаимно исключающие качества — вспомогательное и фокусное внимание — подтверждают описанный выше парадокс:
чем сильнее человек пытается обнаружить различие между компонентами, тем труднее ему становится его обнаружить.
Этот парадокс выражается в дзенском понятии «усилия без усилия» (effortless effort).
Я утверждаю, что значительная часть качества аудиокомпонента воспринимается именно посредством вспомогательного внимания, тогда как фокусное внимание препятствует восприятию реального качества компонента — его способности передавать смысл музыки.
В более позднее время признание взаимной исключительности вспомогательного и фокусного внимания появилось и в спортивной подготовке. Во время пикового переживания на теннисном корте человек концентрируется, не пытаясь концентрироваться. Он чувствует себя спонтанным и собранным. Возникает уверенность, что нужное действие будет выполнено без необходимости «стараться изо всех сил».
Игрок просто знает, что действие произойдёт. Когда оно происходит, ему не хочется приписывать успех себе — скорее он чувствует себя счастливчиком.Такие моменты особенно часто возникают во время игры у сетки, когда обмен ударами происходит настолько быстро, что действие должно опережать мысль. Игроки способны выполнить идеальные удары по мячам, которых даже не ожидали достичь. Они двигаются быстрее, чем думали, что способны двигаться, и у них нет времени на планирование.
Совершенный удар просто происходит!
Успокоение сознания означает меньше размышлений, расчётов, оценок, тревоги, страха, надежды, попыток, сожалений, контроля и отвлечений. Те же идеи выражал дзенский мастер Д.Т. Судзуки в предисловии к книге Zen in the Art of Archery:
«Как только мы начинаем размышлять, обдумывать и концептуализировать, первоначальная непосредственность исчезает и вмешивается мысль... Стрела сходит с тетивы, но не летит прямо к цели, а цель уже не стоит там, где была. Расчёт, являющийся просчётом, вмешивается...»
«Человек — мыслящий тростник, но его великие дела совершаются тогда, когда он не рассчитывает и не думает».
«Детскость должна быть восстановлена долгими годами обучения самоотверженности и забвению себя».
Параллели между научно-философским понятием «вспомогательного внимания», спортивным принципом «не пытаться» и дзенским «забвением себя» поразительны.
Все три примера показывают, что наши отношения с физическим миром и действия внутри него зависят от состояния сознания. Эти независимые наблюдения подтверждают, что отношение человека является важной переменной, влияющей на способность выполнять определённые задачи.
Однако слепые слушательские тесты игнорируют эти переменные, а их сторонники наивно цепляются за концепцию «объективности». Любой эксперимент, содержащий неизвестные и неквантифицированные переменные, ставит под сомнение всю процедуру.
Существует также объективное свидетельство того, что слепое прослушивание вводит неконтролируемую переменную человеческого взаимодействия. Широко известно, что восприятие музыки происходит преимущественно в правом полушарии мозга, а аналитическое рассуждение — в левом. Это было показано с помощью позитронно-эмиссионной томографии (PET), медицинской технологии, используемой для исследования биохимических процессов в органах, особенно в мозге.
Прослушивание музыки повышает метаболическую активность правого полушария, тогда как аналитическое рассуждение увеличивает активность левого. Активность обоих полушарий наблюдается у музыкально подготовленных людей, которые одновременно переживают и анализируют музыку. Ментальная деятельность, происходящая во время слепого прослушивания — сравнение, оценка, расчёт, попытка извлечь из памяти предыдущий звук, концентрация на конкретной детали, тревога, страх ошибиться и быть оценённым, размышление о результате, размышление о последствиях успеха или неудачи и сомнение в собственном слухе — всё это относится к аналитической деятельности.
Такая деятельность оставляет мало места чувствительности к тому, насколько хорошо компонент передаёт смысл и ценность музыки — то есть к истинному и наиболее важному показателю качества аудиоаппаратуры.
Отрицание роли смысла, чувств, эмоций и ценности в аудионауке отражает фундаментальное и распространённое неправильное понимание самой науки. Научный метод стремится отделить ценность и смысл от экспериментального процесса, полагая, что личная вовлечённость вносит предвзятость и приводит к ошибочным выводам.
Я утверждаю обратное: личная вовлечённость человека в субъективное критическое прослушивание вносит гораздо меньше переменных, чем неестественные условия слепого тестирования.
Идея о том, что наука свободна от ценностей и существует независимо от человека, является заблуждением, породившим весь этот спор.
В итоге слепые прослушивания оказываются серьёзно скомпрометированными — если не совершенно бесполезными — как метод определения различий между аудиокомпонентами, оценки эффективности устройств или методов и доказательства слышимости определённого явления.
Заключение
«Вы там, Золотые Уши, человек, которому совершенно всё равно на современные технические измерения, но который воспринимает звук как целостное переживание. Вы правы, знаете ли» — Ричард Хейзер
Поляризация аудиосообщества вокруг «Великого спора» во многом представляет собой ложную дихотомию. Ответственный субъективный подход, сочетающий тщательный контроль условий с техническим пониманием, гораздо более объективен, чем это представляют его критики.
И наоборот, предписанные формализованные методы понимания аудио явлений — примером которых являются методология слепого тестирования и различные наборы двумерных измерений, которые каждый инженер считает подходящими, — при более внимательном анализе оказываются более субъективными, чем хотели бы признавать их сторонники.
Попытки разрешить «Великий спор» должны включать исследование его фундаментальных причин. Без понимания лежащих в основе конфликта философских предпосылок спор превращается в диатрибу вместо диалога.
Тот факт, что между аудиокомпонентами существуют музыкально значимые различия — различия, которые невозможно измерить существующей технологией, — является очевидной истиной для сотен тысяч критически слушающих людей, как профессионалов, так и обычных потребителей.
Более того, я подозреваю, что подавляющее большинство членов AES, профессионально использующих слух, признают эту реальность. Однако эта реальность, подтверждаемая миром в целом, отвергается как «фантазия» меньшинством академических специалистов, изолированных теоретической догмой и отказом слушать самостоятельно.
К сожалению, именно учёные, обладающие знаниями и навыками, необходимыми для исследования этих явлений, чаще всего отвергают методы субъективного критического прослушивания. Аудиообъективисты рассматривают субъективных слушателей как противников науки — сторонников мистицизма вместо рационального исследования.
Это представление совершенно ошибочно и чрезвычайно вредно для цели совершенствования технологий записи и воспроизведения музыки. Субъективисты не рассматривают науку как вмешательство в свою реальность. Напротив, они видят в ней один из многих инструментов развития искусства аудиоинженерии. Технически ориентированные субъективисты не видят внутреннего противоречия в своём подходе.
Проблема объективистов возникает из ошибочного убеждения, что принятие результатов слухового восприятия в качестве критерия оценки аудиоаппаратуры равносильно отказу от рациональности. В конечном счёте у нас одна и та же цель.
Но что это за цель?
Создать новый, лучший набор чисел, каким-то образом отражающий большую «хорошесть»? Добиться меньших искажений? Получить улучшенные лабораторные характеристики?
Нет.
Наша общая цель заключается в следующем:
Когда где-нибудь в мире обычный слушатель садится перед своей аудиосистемой, включает любимую музыку и испытывает величайшую радость, которую способны дать ему наши технологии.
Разве у аудиоинженерии может быть более высокая цель?
Роберт Харли
Stereophile Magazine
1991.
